— Лиля, мне будет много легче строить наш разговор о Вашем отце Наримане Абдрахмановиче Аитове, если Вы кратко представите себя. Где Вы живете, какое Вы получили образование? Чем сейчас занимаетесь?
— Я родилась в 1954 г. в Казани. Через десять лет мои родители: отец — Нариман Абдрахманович Аитов и мать — Ольга Агафангеловна Аитова переехали в Уфу, где в 1971 году я закончила школу и поступила на математический факультет Башкирского государственного университета. После его окончания в 1976 году я получила распределение в Бокситовскую среднюю школу Салаватского района БАССР. В 1977 году — вышла замуж за Федора Николаевича Елягина и родила двух дочерей: Марию — 1978 году и Дарью — 1980 году.
Затем около десяти лет я работала в Уфимском авиационном институте инженером вычислительного центра и программистом в социологической лаборатории. С 1995 года работала методистом в Башкирском институте повышения квалификации работников образования, а после его реорганизации — в Башкирском институте развития образования старшим преподавателем на кафедре педагогики. Являюсь отличником образования Республики Башкортостан, ветераном труда.
В настоящее время живу с младшей дочерью — Дарьей Мусиной, артисткой Национального симфонического оркестра, её мужем и их сыном Рамазаном.
— Большое спасибо, у Вас богатый жизненный и производственный опыт, и приятно обратить внимание на опыт Вашей работы в социологии. Теперь мне будет очень интересно как можно больше узнать о Вашем отце — Наримане Абдрахмановиче Аитове и его семье, т.е. Ваших бабушке и дедушке.
— Мой дед, Абдрахман Садыкович Аитов, многие годы — с 1902 по 1918 годы работал учителем в сельских школах (если иметь в виду современное административное устройство Татарстана) Сармановского района. С 1919 по 1921 годы в том же районе он был заведующим школьной библиотекой и инструктором народного образования. С 1928 по 1930 годы — служил Народным комиссаром социального обеспечения Татарской автономной советской социалистической республики. По воспоминаниям моего отца, скорее всего, дед был левым эсером. На фото и кинолентах похоронах Ленина он стоит в почётном карауле. Во время гражданской войны в деревне его двоюродный брат бегал по деревне, искал Абдрахмана и хотел его убить, другой брат вывез его в стогу сена. В дальнейшем мой дед работал, по-моему, агрономом. По семейной легенде папин брат Бельге, работая в архивах, нашёл ордер на арест своего отца, но отец был болен. Он умер после войны. Сохранились его мандаты на съезды Советов.
Бабушка Фая всю жизнь работала в библиотеке; рассказывали, что, когда папа еще был дошкольником, его нередко находили под столом, читающего газеты.
Мама с папой учились в Казани в одной школе. Мама выступала — читала стихи и потому была широко известна в школе. С какого класса папа был в неё влюблен, я не знаю, но, по-моему, с 7 класса, они учились вместе. Сохранилась тетрадь шестого класса, в которой папа написал древнегреческую трагедию, посвященную маме — Ольге Страдомской.
Мама по настоящему смогла её понять, когда училась на классического филолога (латынь-греческий). Есть фотография, где снят их класс в июле 41 года. Мама стала ходить в вечернюю школу и работать на военном заводе, а мальчики ушли на войну. Но тут не сходится что-то, папе было 15 лет. В дальнейшем он учится в Куединском училище морских летчиков, не знаю, во сколько лет брали на учёбу, может и с 16. Есть фото во время его учёбы. Во время учёбы папа с инструктором неудачно катапультировался и летчиком не стал, был контужен и, когда у него была машина, он её не водил, у него была плохая реакция. А дальше ничего не знаем.
Нашла фото — папа с братом. Куеда летная школа 1944 год. В статьях об Аитове нашла, что служил он с 1943 года. Как его брат оказался в Куеде не понятно. Бельге учился в разведшколе, изучал арабский и был затем в какой-то стране нашим разведчиком, там же познакомился со своей будущей женой. Его брат Бельге был высоким, а отец — среднего роста.
Когда папу спрашивали о войне, он обычно говорил, что основное — это постоянное чувство голода. Рассказывал, что во время войны, когда он служил на Черном море, к нему пришел друг и стал его кормить килькой, сначала головы и хвосты они откладывали, а, когда закончилась килька, стали есть хвосты и головы. Ещё помню, что его сослуживцев направили на войну с Японией, и они все погибли. Есть коллективное фото, где написано, что это редакция. Я думаю, что его использовали в комсомольской и журналистской работе. Кстати, у него была абсолютная грамотность. Служил он долго до 49 или 50 года.
— Что Вам известно о том, как Ваш отец входил в науку, и вообще, как жили родители...
— Защита была, по рассказам мамы, очень успешная, а во время учёбы к нему постоянно обращались с вопросами другие аспиранты. В аспирантуре он изучал китайский язык. Я выросла на словаре китайского языка (мне его подкладывали, когда сажали за стол). В дальнейшем словарь не понадобился, так как с Китаем испортились отношения. Но позже отец выписывал китайскую коммунистическую газету «Жэньминьжибао», болгарские, польские газеты. Выписывал много.
В 1961 родители приехали в Казань, стали жить в преподавательском общежитии — одна комната, плитка в комнате, туалет на другом этаже. Жили три года. Нам, детям было очень интересно и весело жить в общежитии. Летом мы отдыхали на Волге — на базе Казанского университета в палатке или под Казанью в Обсерватории снимали дом. Папа выдумывал шифр и писал нам письмо, а мы с Дилей должны были расшифровать его, ориентируясь на союзы и предлоги или на обращение в начале письма. Его страстью были грибы. Дом стоял на границе с лесом, и мы с Дилей и папой шли по горам, и иногда доходили до университетской обсерватории. Грибы жарили. Уже, когда жили в Уфе, и была дача, папа не только собирал грибы, но и сам мариновал.
В Казани было много знакомых и родственников. Кто-то папе передал, что сказали: «Аитову квартиру не давать» (Казань была обеспечена кадрами, профессурой), тогда он написал письма в Кишинёв, Уфу и Волгоград. Получил предложения, и родители выбрали тот город, в котором обещали дать квартиру быстрее — это была Уфа. Вещи отправили контейнером, сами мы поплыли на теплоходе. Разместили нас в общежитии Уфимского авиационного института. Собственно это было одно здание, а перед ним располагался тогдашний обычный рынок. Не успели прийти вещи, как нам дали трехкомнатную квартиру. Ректор Уфимского авиационного института (с 1961 по 1991 гг.) Рыфат Рахматуллович Мавлютов — искал кадры, расширял институт, при нём институт занял весь квартал, было восемь корпусов (сейчас больше). Потом он дал отцу 4-х, а затем и 5-ти комнатную квартиры. В 1967 отец защитил докторскую диссертацию. О создании социологической лаборатории, и её работе лучше знают те, кто с ним работали.
Всё детство мы пользовались папой как энциклопедией, он отвечал на все вопросы: кто нарисовал такую-то картину, кто автор такой-то оперы, что значит такое-то слово. В студенчестве я перед экзаменом брала вопросник и, если что-либо было недопонято или что-то не успела выучить, то спрашивала у папы. Сдавала общественные предметы на пятерки. С математикой всё было сложнее.
У меня были подруги одноклассницы, которые перед школой заходили к нам, мы делали уроки (математику), а потом шли в школу. В свободное время тоже собирались у нас. Родители очень терпеливо относились к нам.
У нас в семье воспитание было устроено таким образом. С младших классов выписывался журнал «Семья и школа», и нам сказали: «Вот вам журнал и воспитывайтесь». Еще была радио передача «Взрослым о детях», всё было достаточно свободно. У меня не переводились тройки по русскому языку, а я занималась спортивной гимнастикой. И папа потребовал, чтобы я ушла из гимнастики. Я ушла, но потому, что уже были другие интересы. Он попытался заниматься со мной, но ничего не получалось. Правила я знала, а писала и с ошибками, и с описками.
Мама же воспитывала нас рассказами о своей жизни: о жизни её семьи, о школе, о работе на военном заводе, о своей театральной жизни, об учёбе в университете, о жизни в Мендзелинске, Пестрецах, в Москве, о своей работе и т.д., тут я знаю всё в подробностях. Эти рассказы знали мои подруги, они знали всех маминых сестер и их детей. Мама преподавала латынь сначала в медицинском институте, а потом в университете и очень гордилась, что не ставит оценок по блату. Она же запрещала отцу пользоваться блатом. Когда у него появилась соцлаборатория при Обкоме партии, такие предложения ему делали. Когда его аспирант привёз из деревни в подарок мясо и прочее и попытался ему вручить, мама его выставила. И всегда в таких случаях была категорична. Ни за хрусталями, ни за коврами не гонялись. Единственный гарнитур в их жизни появился где-то в 1976 году, когда отцу дали 5-ти комнатную квартиру. Два раза родители отказывались от неё — она была далеко от центра, институтов. Но Мавлютов сказал, что это профессорский дом, и если он не возьмёт, то квартира уйдет, так как все профессора у него обеспечены. По-моему, тут он сам попросил или кто -то из-за границы должен был приехать, не знаю точно. Но, если бы не этот гарнитур комнаты были бы пустые. Одна комната так и была пустой. Там стояла лишь швейная машинка; это была Дилена комната, но она тогда училась в Свердловске на философском факультете.
Воспитывались мы очень демократично, скромно, учились в обычной школе. Диля училась намного лучше меня. Была председателем совета дружины. Она хотела стать следователем, поступить на юридический факультет. Папа её уговорил туда не поступать, объяснил, что работа связана с преступниками. Диля поступила в Свердловск на философский факультет. Училась хорошо, но общественной жизнью уже не увлекалась, ей в школе хватило.
— Что еще сохранилось в Вашей памяти об отце?
— О папе все отзывались с большим уважением, часто с восхищением. Расскажу о нескольких случаях.
Меня после окончания университета распределили в сельскую школу на железнодорожной станции Кукшик, поселок Первомайский — это на границе с Челябинской областью. Там было две школы. Одна из них — коррекционная (для детей с особенностями развития), ее директор узнал, что я — Аитова, да еще Наримановна, и подошел ко мне, уточнил, что я дочь того самого Аитова и стал рассказывать, что однажды они ехали (не помню куда) и на вопрос «кто такие?» отвечали, что они социологи из лаборатории Аитова. Почему они так захотели, не помню, или не знаю, и откуда знали о лаборатории? А я то думала, что здесь никто не будет знать, что я профессорская дочка.
Когда я стала работать в институте повышения квалификации учителей (в последствие Башкирском институте развития образования), ко мне не раз обращались люди, которые узнавали, что я дочь Аитова, они заводили к себе, поили чаем и рассказывали о своем общении с Аитовым: когда, где, по какому поводу. И хорошее отношение к нему распространялось на меня. Однажды я читала лекцию и в перерыве ко мне подошла женщина и спросила, не дочь ли я Аитова. Сказала, что я на него похожа внешне и у меня такой же глухой голос, логика, использование схем, таблиц для объяснения, как у Наримана Абдрахмановича. Восхищалась им, спросила можно ли ей еще приехать ко мне.
В другой раз меня поразило то, как и что говорили о Наримане на поминальном обеде «40 дней», на который Зухра собрала папиных коллег, приехав специально из Алматы в Уфу. Коллеги отца вспоминали, как у них на кафедре было хорошо, какие специалисты были, как дружили, вспоминали все с юмором. А рассказывали они все это через 10 лет после отъезда отца из Уфы в Казахстан. Один вспомнил, как он отнёс папе статью, и отец вернул её с пометкой «БСК». Он спросил, что это значит, и папа расшифровал: «Бред сивой кобылы». Не знаю, обиделся ли тот человек тогда, что вполне было возможно, но тут он рассказывал это как один из случаев, того, что Нариман Абдрахманович мог быть и жестким.
На той же встрече я узнала, что их социологическая лаборатория была самой большой в стране по количеству работавших в ней сотрудников. Там же рассказывали, как они ездили в Москву по приглашению ЦК КПСС (к Косыгину или к кому то другому сейчас не вспомню), и когда подошли к бюро пропусков, то оказалось, что папа забыл, по-моему, паспорт. Его по другим документам пропустили, но когда был большой перерыв, он не стал выходить. Я помню, как он прилетел, и мы его встречали на машине. Почему мы его тогда встречали, не знаю, никогда мы его не встречали. И по дороге он рассказывал Диле и мне, или кто-то ещё был, о встречах в ЦК, был вдохновлен. Об этом хорошо он написал в своей статье «История с историей социологии» (Социологические исследования 1997, № 3)
В декабре 2015 года Лена Икингрин переехала в Уфу, созвонились, пригласила на встречу коллег из соцлаборатории. Я так поняла, что она как очень активный и общительный человек, хочет со всеми увидится, возобновить контакты. Когда мы на пенсии, у нас есть возможность общаться, надо стараться не сужать круг общения и т.п. Дело было под Новый год, и мне захотелось купить всем сувениры, как новогодние подарочки. Но оказалось, что они вспоминали свою работу в лаборатории через призму отношений с Аитовым. Это был вечер воспоминаний о лаборатории, о Наримане Абдрахмановиче. И только тогда я поняла, что встреча не стихийна, и происходит она в первые дни нового года неслучайно, так как день рождение папы 28 декабря, и памятные сувениры от меня были очень кстати и в тему.